Калинин И. Вернуть: вещи, платье, мебель, жену и страх войны. Виктор Шкловский между новым бытом и теорией остранения

Калинин И. Вернуть: вещи, платье, мебель, жену и страх войны. Виктор Шкловский между новым бытом и теорией остранения // Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 62. Nähe Schaffen, Abstand Halten. Zur Geschichte der Intimität in der Russischen Kultur. Wien-München, 2005. 

Повседневная реальность когнитивно неопределена и эмпирически неустойчива, что противоречит ее рутинности. (дейсвительно?) Как следствие, стремление дерутинизировать повседневность. «В любом случае статус повседневности балансирует между двумя полюсами: полностью поглотившей человека ритуализованной тотальностью и некой неполнотой, нуждающейся в удивлении, обновлении, рационализации и эстетизации».

И кстати представляется не очень удачным объяснение: «Бертольт Брехт дал блестящий пример такого отношения к окружающим нас вещам: мы постоянно смотрим на свои наручные часы, чтобы узнать, сколько времени, и эта регулярность и прагматичность почти исключают исполненный удивления и интереса взгляд, направленный на сам механизм. Таким образом, мы воспринимаем вещи функционально, минуя их предметность: мы узнаем время, не видя часов». Но мы же носим часы не только для того, чтобы узнать время (функционализм), мы носим часы, потому что в них мы материализуем себя. Хотя без функционализма тоже никуда.

«В момент рефлексии над повседневностью меняются и ее очертания. Попытка простого описания повседневности вносит в нее преобразовательный, конструктивный фактор». Однако вопрос: «Возникает своеобразная апорийная ситуация: до акта осознания повседневности как бы не существует, но после него это уже не та же самая повседневность, которую мы пытались схватить в акте рефлексии» - не путает ли автор описание своей повседневности и описание чужой повседневности. Т.е. дальше Калинин пишет про то, что изучая повседневность, мы всегда отчуждаем ее и «вносим в нее историческое измерение».

Посыл Шкловского к обновлению искусства – это посыл к возвращению непосредственного переживания мира, в том числе в материальных объектах. Для преобразования материального мира необходимо не его полное отрицание (которое может декларироваться), а отрицание устойчивых культурных значений, приписанных данным вещам – иными словами, отрицание той картины мира, семантической частью которой являются эти вещи. Шкловский призывает «заново пережить» материал и вещи, для чего и существует искусство. Для преодоления этих привычных значений, для срывания вещей с их устойчивых мест в картине мире, Шкловский предлагает прием «остранения». «Осуществляемое искусством «остранение» мира, точнее остранение восприятия мира, является болезненной и травматичной процедурой, операцией фрагментирования мира, переспределения его границ». Чтобы вещь стала новым «фактом жизни», требуется искусство – оно вырвет ее из привычного контекста, превратит в «факт искусства» и вернет обратно, тем самым преобразовав ее значения. «Собственно, пробиться к вещам, обрести способность их видеть можно, согласно Шкловскому, только пройдя сквозь горнило остранения». Культура приучила «узнавать» вещи, цель искусства – научить «видеть» их заново.

С точки зрения Калинина, речь идет «о выведении повседневности из автоматизированной сферы обыденного». Смысл нового искусства в том, что «обновляя означающую сторону знаков, они вместе с тем обновляют и мир вещей». Ну или по крайней мере его восприятие. Для Шкловского это трагедия, которую призвано разрешить искусство: «Впадая в абсолютный автоматизм, повседневность ускользает не только из поля интерпретации, но и восприятия, становясь сферой бессознательных, отсутствующих для сознания, практик. «Так пропадает, в ничто вменяясь, жизнь. Автоматизация съедает вещи, платье, мебель, жену, страх войны» . Автоматизированное восприятие разъедает не только вещи, но и отношения между людьми, и базовые экзистенциальные аффекты… Автоматизация распредмечивает вещь и овеществляет человека.»

Как следует, задачи искусства: «Искусство же отрицает не быт, а автоматизацию быта, его материалом становятся не сами вещи, а уже убившие их автоматизированные восприятия, основанные на принципе узнаваемости образы. Результатом этого деавтоматизирующего процесса, возвращающего вещи его материальность , являются новые формы искусства и структурированный ими новый мир». И дальше: «Искусство дает способность видеть вещи, выведенными из тавтологического и потому десемантизированного контекста».

На такое восприятие вещи влияет капиталистическая (рыночная) экономика: ««автоматизированное узнавание» Шкловского или «меновая стоимость» Маркса суть эффекты исторически детерминированной склонности «видеть в предмете нечто, помимо него самого», подменившей собой способность «видеть предмет как таковой»». Т.е. утрата способности «видеть» вещь как таковую связана со стремлением узнавать и потреблять в ней некие скрытые за ней значения («булка образца 1914 г.»). Параллели с мифологиями Барта. «Собственно, «прием остранения вещей» и вскрывает текстуальный, знаковый характер реальности как таковой, обнажает ее пронизанность различными литературными и культурными конвенциями, соотносимыми с товарной идеологией рынка».

Шкловский, кстати, говорит о роли тавтологичности (автоматизации)  в отчуждении человека. В этом плане много общего с теорией общих мест. Как следствие, важность для него революции: революция срывает старые контексты, показывает автоматизацию прежнего мира, «восстанавливает и воспитывает чувствительность к быту, к вещественной среде и к повседневным человеческим практикам». Все это позволяет искать эстетику там, где ее традиционно не ищут—(пример цирка у Шкловского) или «сыделенные в качестве критериев художественности приемы «трудности» и «страшности» (Шкловский) втягивают революционный быт и военную доблесть в область действия эстетической оценки».

Nina Glick Schiller, Linda Basch and Cristina Szanton Blanc, From Immigrant to Transmigrant: Theorizing Transnational Migration

Nina Glick Schiller, Linda Basch and Cristina Szanton Blanc, “From Immigrant to Transmigrant: Theorizing Transnational Migration,” Anthropological Quarterly, Vol. 68, No. 1 (Jan., 1995), pp. 48-63.

The article deals with a scholarly debate on transmigrants, who “are immigrants whose daily lives depend on multiple and constant interconnections across international borders and whose public identities are configured in relationship to more than one nation-state.” It further links the debate on transmigrants with the current US political debate on immigration policy which they regard as “a nation-state building project that delimits and constrains the allegiances and loyalties of transmigrants.”

Juxtaposition of current realities brought about by a large proportion of transmigrants in the US, on the one hand, and traditional narratives of nation-states, on the other, allows the authors for a critical reassessment of current legislative, political and cultural regulations of immigration. In history, narratives of assimilation determined strategies of forgetting about immigrant ties with home communities. In the modern globalized world, new means of communication challenge this traditional role of national narratives, as immigrants can maintain tight ties with their home communities: they remain loyal to both original and host societies, their loyalties are, in this respect, divided.

“Fundamental to these multiple networks of interconnection are networks of kin who are based in one or more households.” Business opportunities which are often exploited by transmigrants are to a great degree dependant on these personal connections. Moreover, transnational connections even make it possible to bring political change to home societies, as in the case of Haitian and Filipino immigrant communities in the US. “While the dominant political ethic of the U.S. continues to demand that citizens, both native born and naturalized, swear allegiance only to the U.S. and define their political identity within its borders, the transnationalism of increasing numbers of its citizens promotes new political constructions in labor-sending states.”

As for the US political response to this situation: “This particular emphasis on categories of legality has a dual thrust. The debate is as much about confining immigrant loyalties to the U.S. as it is about reducing the flow of immigration.”

Madeleine Reeves, Black Work, Green Money: Remittances, Ritual, and Domestic Economies in Southern Kyrgyzstan

Madeleine Reeves, “Black Work, Green Money: Remittances, Ritual, and Domestic Economies in Southern Kyrgyzstan,” Slavic Review, Vol. 71, No. 1 (SPRING 2012), pp. 108-134

Agenda: to study postsocialist change in Southern Kyrgyz communities by looking into economic and social aspects of labor immigration to Russia.

Growth of Russian economy => increased importance of immigrant labor for local communities which is materialised through remittances (primarily) as well as other social ties (e.g., photos sent home to wives and parents). This financial flow is often spent for life-cycle ceremonies, i.e. to reinforce local lifestyles. “In the context of protracted absence,… the conduct of rituals and the exchange of gifts becomes a crucial means for affirming social presence.”

“migration itself is changing the nature of what constitutes economic “need,” just as it is transforming conceptions of appropriate expenditures on bride-price, wedding parties, circumcision feasts (sünnöt toilar), and other life-cycle ceremonies that structure social and ritual life.”

Remittance money, thus, transform the entire social fabric of the Kyrgyz village, although they simultaneously reinforce old (i.e., regarded as ‘old) identities and social places. “They play a crucial role in marking gendered membership in a lineage and village community and in materializing social presence. Yet they also serve to enact and reproduce social interdependence, the importance of which is heightened precisely in contexts where other forms of social provision are in radical retreat.”

Ольга Бредникова, Ольга Ткач. Дом для номады

Ольга Бредникова, Ольга Ткач. Дом для номады // Laboratorium. 2010. № 3: 72–95

Вопрос: что такое Дом мигранта, что он означает, какими смыслами и социальными значениями наделяется?

Современные мигранты «живут одновременно в нескольких местах и включены более чем в одно (со-)общество». Для современной России – изменение гендерной структуры миграции (увеличивается доля женщин) + новые профессиональные ниши.

«Для женщин из постсоветских государств мобильность, миграция оказывается радикальным опытом независимости, в определенном смысле стихийным феминистским проектом. В их биографических нарративах и в разговорах об опыте миграции постоянно звучат мотивы освобождения – будь это свобода от тирании в семье, финансовая свобода или свобода самостоятельно принимать решения» (74).

«дом является материальным отражением идентичностей и ценностей населяющих его людей, что его расположение и внутреннее устройство воплощают и в то же время структурируют социальные отношения домочадцев (Бурдье 2001; Bloch 1971; Lévi-Strauss 1983; см. также Marcus 1995; Cieraad 1999)».

В современных исследовательских практиках «переезд перестал означать потерю дома, напротив, дом, как пишет Карен Олвиг, конструируется именно в процессе перемещения (Olwig 1998: 225–236)».

В доме мигрантов «практически нельзя встретить случайные предметы или «безделушки», которые могут накапливаться годами и сообщать что-либо о личности хозяев. Это безликое пространство, на первый взгляд, кажется безличностным, однако, так же как и у айеровского «транзитного пассажира», «личность», скорее, сосредоточена или выражена в безликости, она проявляется иначе, но не через домашнее пространство или паспорт (Айер 1998)».

«на работе женщины проводят бóльшую часть своей жизни. Оттого рабочее место для мигранток становится «точкой отсчета» в пространстве города, вокруг которой выстраивается и структурируется все остальное пространство. Отсюда начинается город, отсюда информантки осваивают и обживают незнакомую ранее территорию».

«В нарративах о первоначальном месте проживания через сравнение «вчера» и «сегодня» происходит дистанцирование, разрыв с отправляющим сообществом, и устанавливается более тесная связь с сообществом принимающим. Как бы сложно не было в Петербурге, возвращение домой переживается нашими информантками в первую очередь как проигрыш».

«Дом мигранток не укоренен, он мобилен и подвижен, как и они сами. Их Дом делокализован, он повсюду и нигде конкретно». – Ну хорошо, а они спрашивали про идеал Дома, про Дом, который является частью их представлений о нормальном будущем? Они конструируют из своих респондентов «постмодернистских номадических субъектов» - они ими являются в какой-то степени, но насколько эта постмодернистская субъективность является эссенциальной, а не стратегической?

Sahadeo, Jeff, Soviet “Blacks” and Place Making in Leningrad and Moscow,

Sahadeo, Jeff, “Soviet “Blacks” and Place Making in Leningrad and Moscow,” Slavic Review, 71, no. 2. (Summer 2012).

Agenda:

“Race emerged as an important category [in migrations from non-Slavic areas to Slavic areas of the USSR] but interacted with ethnicity, class, gender—perhaps, in some cases, sex—perceptions of cultural and professional prestige, and work ethics in complicated ways in the everyday life of the two capitals… Their interplay, I argue, allows us to examine how citizens on the periphery and core alike understood the Soviet project of progress and development and made it their own.”

Stresses importance of networks in making places of Moscow and Leningrad by immigrants. The involvement of the state in these networks brings additional agency for immigrants to initiate structural reforms ‘from below’. Soviet immigrants exploit ‘grey zones’ and negotiate meanings with official bodies.

Host society differentiated migrants on the basis of racial (…) characteristics. Migrants, in response, became engaged in place making which aspired to overcome this classification. “This article will follow southern and eastern migrants through three phases of place making in Leningrad and Moscow, from initial encounters with the two capitals, to settling into new homes and networks, and, finally, educational or work experiences.”

1) initial encounters: To cope with a new place, migrants adopt identities of its citizens or emphasize positive experiences or consumed cultural expectations learned through school education or TV. Places of interests became certain landmarks of tolerance in alien space and helped transforming it into “one’s own.” Linking old homes to new was another strategy in immigrants’ making places. Contrast with local population (Russians) for preserving one’s identities in a new place. Moreover, the common Soviet narrative (narrative of Soviet unity) was a unifying force which eased immigrants’ adaptation to new realities.

2) New Homes and New Networks: dormitories as places of contact, which on the other hand created a tension with local population (‘ponaekhali’). New networks helped to negotiate identities between ‘old’ and ‘new’.

3) On the Job, In the Classroom: job market as a context for migration. Job places created urban microworlds where personal relations were a key to personal success. At workplace, migrants were able to build equal relations which they sometimes were unable to find in larger social spaces, as Moscow and Leningrad could be hostile.

Conclusion: “Migrants framed place- making efforts as inclusion in modern, European, wealthy, upwardly mobile worlds. Interaction between factors influencing place making shaped and reshaped Leningrad and Moscow as multiethnic postcolonial cities.”